Главнее Главного

Что же главнее главного?
Что же главнее главного?

Что же главнее главного?
Я – ненастоящая студентка, потому что заочница. Учусь на пятом курсе госуниверситета. Вернее – отучилась. Сегодня я сдам последний в жизни экзамен. Вообще-то, экзамен послезавтра, поэтому преподаватель даже не догадывается, что какая-то девчонка испортит ему с утра планы, а тем самым и настроение. Но у меня уважительная причина для преждевременной сдачи и преждевременного отъезда домой. У меня через месяц свадьба. Поэтому мне нужно хоть из под земли достать препода, прижать его к стенке, ответить досрочно на вопросы (и желательно на отлично), а потом от счастья не забыть вписать в зачетку результат... (12+)

Машка Архипова еще вчера все сдала. Сказала доверчивому доценту, что деньги закончились, и что она трех дней в этом городе больше не проживет, так как умрет с голоду. А Витек Полководцев разделался с экзаменом позавчера. Говорят, он даже ничего не отвечал. Он только показал билет на самолет в очередную экспедицию, и ему уже за это пятак поставили.

Наш черноокий Витек объехал за свою короткую жизнь весь земной шар. Хотя вру – не весь, раз еще куда-то собрался. По-моему, Полководцев только место занимает на нашем модном факультете PR. А PR (ПиАр) – это "любая коммуникация для организации положительного общественного мнения в интересах какого-либо объекта". Мы все, пусть пока и не дипломированные, специалисты по связям с общественностью. Все в основном работаем в фирмах, которые помогают делать более-менее приличными образы участников предвыборных гонок.

Я – директор фирмы, но называю себя туалетной бумагой. Начнутся выборы – кандидат воспользуется мной. Нет выборов – бумага не нужна. Стою себе спокойно на полочке, вернее –жду, когда кого-то приспичит.

А Витек Полководцев чище в этом плане. Он не продвигает глупых кандидатов, он фильмы делает. Снимает представителей флоры и фауны. А потом мы смотрим эти фильмы и тащимся от восторга. Хвалим. Но на место Витька не рвемся. Никому не хочется пахать годами за мелкую зарплату и получать от съемок только моральное удовольствие. Тут с одних выборов, если повезет, можно квартиру купить. Через полгода, со следующих - машину.

У нас на факультете, отпочковавшемся от журфака, все говорят только о деньгах. Замолкают о них лишь при Полководцеве. Потому что Полководцев – это что-то святое и безденежное. При нем – стыдно. Как иногда бывает стыдно перед стоящей в автобусе старухой. Стыдно за то, что ты молод, что ты сидишь на месте, где должны сидеть инвалиды с детьми, за то, что ты не вкалывал в войну, живешь в мирное время и зарабатываешь за год больше, чем она за десять лет. И ты встаешь. Уступаешь. И сразу как-то не стыдно.

Мы при Витьке стараемся переводить тему разговора. Говорим, как много в этом году одуванчиков. И Витька весь расцветает, как эти самые одуванчики. И ему приятно. И у нас, вроде бы, совесть чище становится.

 

Я поднимаюсь на второй этаж университета. Подхожу, к аудитории, где можно поймать преподавателя, и вижу… Витю.

- А мне сказали, что ты уехал! – говорю я с радостью. (Может быть, он на самолет опоздал, а я все равно рада).

- Я решил пропустить экспедицию.

- Как же ты без съемок проживешь?

- А как же я без тебя проживу?

Я была шокирована словами коллеги-студента, у которого еще вчера в мечтах на первом месте были морские котики, а сегодня их подвинули. Я подвинула. Мой рейтинг вырос.

- Как же ты жил все пять лет без меня?

- Так и жил. Наблюдал за тобой, изучал, восхищался… Я думал, что ты никуда не денешься, и что на выпускном, после защиты диплома, я сделаю тебе предложение.

Картина, которую он описал, произвела на меня впечатление. А как бы впечатлились все остальные!… Хотя, что остальные? Их души, да и моя, уже давно очерствели.

- Меня вчера провожал на самолет Саша Пухин. Перед самой регистрацией он возьми, да и ляпни, мол, наши девчонки инфекцию подцепили, замужевыходящую, вот и Ларка Мусина собралась. У меня тут же колени затряслись, голова закружилась. Хотя, мне ли падать в обморок? Из каких только экстрималок я не выходил!

Витек что-то говорил-говорил, а я представила своего жениха. Он по жизни был забойный и фамилия у него такая же – Забойный. А я его звала Забо. Я люблю сокращать слова. Вернусь я с сессии, а он встретит и спросит:

- Ну, как?

- Никак, Забо.

- Почему никак?

- Потому, что я не знаю, с кем мне теперь быть: с тобой или с Витьком Полководцевым?

- А при чем тут Полководцев?

- А при том, что я ему дороже морских котиков и всех прочих природных выкрутасов. Я, получается, для него такое существо, которое называется Главнее Главного.

- Ты мне раньше об этом не говорила.

- Потому, что я сама не знала. А чего дороже я тебе, Забо?

Тут мой забойный Забойный замолчит, надуется, начнет крутить на рубашке пуговицы, если будет в рубашке, а не в футболке. А если пуговиц не обнаружится – приступит к расстегиванию и застегиванию замка на брюках. Поэтому, мне всегда бывает стыдно за его волнение, и я разрешаю любимому крутить мои пуговицы. Все-таки, приличнее.

- Ты для меня главнее всего в N-ной степени, - наконец-то выдаст жених.

- Н-ной – значит никакой. Кто знает, что это за степень до бесконечности? – фыркну я в ответ, на сто процентов уверенная в его словах. Забуду Полководцева и стану еще одним человеком с забойной фамилией.

… Студенческая братия, у которой настоящий экзамен по зарубежной литературе сегодня, подтягивалась к аудитории с тележками для перевозки тяжелых сумок. На тележках лежали эти самые сумки, доверху набитые книгами. Смешно, но 70-летний Сева разрешает при ответе пользоваться первоисточниками. Ему уже все равно. Он научился не заваливать. Получается, вытянул билет, достал привезенную книгу, прочитал по диагонали текст – и вперед. Оценка не снижается. Обидно. Стоило читать и конспектировать все произведения? Но ведь я не знала, что на экзамен пускают с тележками.

- Давай не будем откладывать до вручения дипломов. Пойдем сейчас в ЗАГС и распишемся, - сказал Витек, подождав терпеливо, пока я мысленно поворчу на студентов.

- Для тебя я – Главнее Главного, а для своего жениха – ГЛАВНЕЕ ВСЕГО В N-НОЙ СТЕПЕНИ.

- Степень - не степень. Ты не хочешь, потому, что у меня нет денег?

- Потому что нет любви. У Забо тоже нет денег, но я его люблю. И, скорее всего, деньги в семью буду приносить я.

- А приносил бы я. Теперь я по контракту буду работать с американцами, буду снимать вместе с ними документальные фильмы…

Тут студенты засуетились. Освободили от сумок проход и пропустили вперед Всеволода с палочкой и папочкой. Сева, войдя в аудиторию, достал очки, разложил ведомости, поправил руками волосы и закричал:

- Итак, 7 человек, на старт, внимание, марш!

Первой вошла я, шепча под нос: "Ангел-хранитель - на встречу! Иисус Христос – на пути, Святая Богородица - спаси и сохрани!". Всегда надо так говорить перед чем-то важным.

- А у меня через месяц свадьба!

- Вы меня хотите пригласить в качестве свадебного генерала? – блеснул Всеволод чувством юмора.

Если он шутит, значит, я сдам экзамен. Значит, моя святая Богородица меня опять спасет!

- Приглашу, если разрешите пораньше ответить. Домой надо ехать, сортировать свадебные проблемы.

- Вы не ошиблись в выборе?

- Чего?

- Ни чего, а кого. Жениха.

- Это жизнь покажет.

- Мудро. Тяните билет.

Я никогда не беру билет "от фонаря". Я отсчитываю первые шесть билетов, потом держу ладошку над седьмым, чтобы почувствовать его энергетику. Обычно я ничего не чувствую, просто верю в то, что он седьмой.
Итак, мне досталось творчество Ремарка, а вернее, анализ его произведения "На западном фронте без перемен". Легко. Второй вопрос "Эстетизм в английской литературе". Легко.

- А можно не готовиться?

- Можно, - сказал Сева. – Мне не нужен подробный рассказ, скажите только, что такое "потерянное поколение".

Я начала отвечать с истории.

- Однажды у писательницы Гертруды Стайн сломалась машина, и она попросила известного Хемингуэя ее починить. Эрнест долго копался, но у него ничего не вышло. Гертруда махнула рукой: "А…, потерянное вы поколение!". Хемингуэю было не обидно, потому, что Гертруда попала в самую точку. Ведь поколение Ремарка, Хэмингуэя знало не понаслышке…

- 5

- Но я ведь еще ничего не рассказала.

- По человеку сразу видно, как он подготовлен. Идите, готовьтесь к свадьбе. Буду ждать приглашения.

Я, улыбаясь, вышла. Витька Полководцев сидел на корточках под расписанием. Я плюхнулась рядом. Мы ничего не говорили, но все понимали.

Вдруг Витька встал, подхватил меня, закружил, и держал долго-долго, а потом долго-долго целовал. При всех. Значит Витька – сильная личность, а мой Забо – слабая. Он принародно мне только указывает, а не целует.

Витька пришел в себя. Освободил меня от своих объятий.

- Ты уверена?

- В чем?

- Ни в чем, а в ком. В женихе.

- Жизнь покажет. Кстати, мне Сева такой же вопрос задавал.

- Я представляю, как хороша ты будешь в свадебном платье.

- У меня не будет мальвинского платья. Это не нравится мне и моему жениху. Я буду в голубом брючном костюме.

- Какие-то вы не настоящие жених с невестой.

- Какие есть.

- Пока, - сказал неожиданно Витек, - Видимо, я чувствую, что ничего не смогу изменить… Похоже, я не умею бороться за счастье. Пусть тебя твой Забо носит на руках, а я убегаю.

- Чтоб не видеть меня?

- Чтоб не чувствовать себя… последним неудачником.

Он на самом деле, не пошел, а побежал. Только пятки засверкали. Есть такое выражение. Я даже заметила лопнувшую подошву на его правом ботинке. А на джинсах мелкие точки грязи. Когда он спешил утром в это серое здание, чтоб увидеть меня, шел дождь. Документалист шлепал по лужам. А потом забыл, что грязь высохла, нужно только стряхнуть ее и штаны снова будут чистыми. Даже стирка не нужна. Я смотрела ему вслед, и мне хотелось самой отчистить от грязи его старые джинсы. Я чувствовала, что люблю Витька, но не как Забо, а просто, как частичку природы. Как частичку, созданную по образу и подобию Божьему. Забо тоже частичка. Но его я ни с кем не сравниваю. Просто он есть и есть. И будет. Моим мужем.

"Методист подойдет в 14.00" – висит объявление на кожаной двери методиста заочного отделения.
Время 14.10. Сейчас я смогу навсегда сдать свою зачетную книжку Вере. В конце сессии к Вере обычно тянется бесконечная студенческая очередь. Она идет медленно. А Вера, как нарочно, разговаривает с каждым по полчаса. Студенты нервничают. У всех билеты на руках. И они ничего не могут поделать. Они не могут внести поправки в Верин жизненный принцип: "Ждите. Это Вам надо". Она не ректор, не декан, не зам. декана и не зав. кафедрой. Она – "выше". Она – маленький начальник, творящий большие дела. Захочет – казнит. Захочет – помилует. У нее есть любимчики и не любимчики. Я – любимчик. Верочка меня всегда хвалит и волнуется за меня, как болельщик на футбольном матче. Болельщик переживает за свою команду, за то, чтобы ей гол не забили. А Вера переживает за мое везение, чтоб только я четверок не понахватала, потому, что мне светит "красный" диплом.

Сегодня очереди нет. И в кабинете пусто. И Вера на месте. Я здороваюсь. Вера не отвечает. Такого еще не было. Похоже, я уже не любимчик.

- Вера Николаевна, мне зачетку сверить.

- Я уезжаю в больницу с сыном. Врач уйдет через час. Мне сын важнее.

- А у меня уже билет на руках. Я экзамен раньше сдала. У меня на носу свадьба.

Вера схватила мои документы. Ее руки дрожали. Губы тряслись. Она смотрела на меня с ненавистью. А я смотрела на ее сына. Я не понимала, почему с этим усатым дяденькой нужно идти в больницу.

- Мусина, я тебя ненавижу. Я тебя сейчас прокляну. А мои проклятия сбываются, - говорила Вера, заполняя бумаги. Вера не шутила.

Я не предполагала, что буду однажды проклята ею в конце пятого курса, с билетом на руках и накануне свадьбы.

- Мне страшно. Я приду завтра. Я сдам билет.

- Какого черта! Ты же потеряешь время и деньги.

- Что мне делать?

- Не знаю. На, держи. Я уже все заполнила. Надо сдавать экзамены в положенные дни. Будь ты проклята!

Вера схватила усатого сына за руку и потащила за собой.

Если бы рядом был Полководцев, он бы вывел меня из кабинета. Он бы меня убедил, что потеря двух предсвадебных дней намного важнее проклятий. Мы бы забрали с ним несверенную зачетку и отправились в кафе. Я бы угощала Витьку. Он бы стеснялся. Отказывался. Я бы ему купила вкусное отбивное. А он бы не стал это есть, потому, что оно из мяса. Мясо – животное. Съесть Главное – все равно, что съесть Главнее Главного, ведь я стою с морскими котиками и с колхозными буренками почти что на одной ступеньке. Я соглашусь, что есть меня не очень-то красиво и куплю Витьке салат и стакан сока. И себе куплю салат и стакан сока. Мы проведем вместе сорок восемь часов до назначенного дня сверки зачеток. Я его оценю, а потом не смогу без него жить. Я уже не захочу ехать к Забо. Я уеду с Витькой в Америку, и буду делать ВМЕСТЕ С НИМ документальные фильмы. Я буду режиссером, художником, а не туалетной бумажкой, и буду звать Полководцева - Полко, сократив фамилию, научусь не заказывать в кафе мясные блюда и научусь… любить по-настоящему.

Я иду к вокзалу с тяжелыми сумками. Радости никакой. Никакой оттого, что все сдала, и никакой оттого, что еду домой. Чересчур много произошло за один день. Ели я буду вспоминать учебу и конкретно – Полководцева, то я его запомню сегодняшним. Его сегодняшние ласковые руки и его сегодняшние грязные штаны. А может – не запомню. Это уже как памяти будет угодно. Она сама распределит, что важнее. Одни жизненные сюжеты отложит в нижний ящик своего стола, где хранится все редко востребованное, а другие распределит в верхний, который открывается в день ни по разу…

Я смотрю на табло, которое высвечивает дату, номер поезда, время его прибытия и отправления. На вокзале огромная толпа. Невозможно дышать. Я задыхаюсь. И все задыхаются. Но все держатся. Держатся потому, что над головой табло. И все, не отрываясь, пялятся в него. Точь-в-точь, как в документальных кадрах, где люди, замерев, глядят на репродуктор и слушают Левитана, который говорит о начале войны. И мы, и те советские граждане, одинаково боимся пропустить ценную информацию.

Наконец-то объявляют мой поезд. Потом еще один. А потом еще один. И вся эта толпа устремляется в узкий тоннель. Здесь уже нет тех внимательных лиц, которые были только что, у горящего табло. На лицах у всех целеустремленность и агрессия. И установка: останавливаться нельзя – задавят, падать нельзя – затопчут. Все спешат к поезду. Вдруг уедет? Хотя, до отправления остается сорок минут. Цель пассажиров – добежать. И я бегу. Неинтересно будет, если поезд уйдет, ведь у меня через месяц свадьба.

Я не в состоянии поднять свои тяжелые сумки. Я волоку их по грязному полу. Рядом со мной старик в бежевом плаще и в резиновых сапогах. Он боится останавливаться, а бежать вместе со всеми не может. Он хватается рукой за карман моей куртки. Ему так легче идти и я не возражаю. Но мне тяжело. Он тянет меня назад. С другой стороны нагоняют торгаши. Огромные баулы ударяются о старика. Благо они мягкие, потому, что там вещи. Я и эти торгаши сядем сейчас в один поезд и поедем в одном направлении. Возможно – в один город. Возможно, у них я и куплю себе голубой брючный свадебный костюм. Я люблю покупать готовые вещи, а шить – не люблю.

Мы все втроем поднимаемся на перрон: я, старик и баулы. Поезда нет. Все те, только что не щадящие друг друга, улыбаются. Друг другу же. Недоумевают, почему посадку объявили, а поезд до сих пор не подали. И уже никто никого не хочет давить, просто все разводят руками и пожимают плечами.

Вдруг баулы заговорили.

- Девушка, извините, жизнь такая, - сказал баульный хозяин.

Он извинялся за то, что толкал нас со стариком. Я его простила. Действительно, жизнь такая.

- Я каждую неделю езжу за товаром и каждую неделю кого-нибудь задеваю своими сумками. Сначала я извинялся, а потом перестал, потому что люди на извинения не реагируют…

Поезд уже медленно подходил к платформе, а вежливый торгаш не переставал мне изливать душу.

- А у вас есть голубой брючный костюм? – неожиданно для себя самой я задала ему этот вопрос? - Он мне нужен для свадьбы. Для моей свадьбы.

- Есть. И я вам его подарю. Это будет мой свадебный подарок. Сейчас я не смогу достать вещи. Скажите, в каком вы вагоне и я вам его принесу.

- В пятом.

- А я в одиннадцатом.

Странный какой-то день. Весь в черно-белую полоску. С утра Полководцев объяснился в любви. Приятно. После обеда Верочка проклятьями одарила. Не приятно. Сейчас незнакомец с подарком трясется. Это плюс. Но впереди должен быть очередной минус. А через восемь часов – встреча с Забо. Здесь минусы исключены. Любовь не терпит минусов. А если есть минусы – это уже не любовь.

Моя соседка по подъезду тетя Маруся всю свою жизнь простояла у окна, прождала дядю Виталю. Дядя Виталя приходил домой пожизненно пьяный – сраный. А она его такого любила. Он придет и упадет на диван, матеря ее по-черному. А потом уснет и лужу сделает. Маруся не сердилась. Обнимет Виталю. Поцелует. Диван высушит. А потом опять все в ночь смотрит. Сейчас Марусю паралич разбил. Она в одной комнате лежит, а Виталя в соседней пить продолжает. Марусе тяжело. В свои последние минуты жизни она так и осталась брошенной. Теперь ждет, когда Виталя к ее кровати подойдет. "Сволочь он!" – сказала недавно Маруся, когда я ей апельсинов принесла, - "Чего добилась? Я ему любовь дарила, а он всю ее обрыгал и обоссал…". Маруся только в конце жизни поняла, что надо было раньше бежать от любимого. Это точно, если есть минусы – любви нет. И не будет.

У нас с Забо и вправду нет минусов. Я уверена, что изменять он мне не будет. Я красивая и умная и денежная…

- Девушка, быстрее! Поезд через 3 минуты отходит. Что же вы так медленно идете? – кричала мне проводница моего вагона. Она была крашенная толстушка с голубыми тенями на веках. Губы были ярко-красные. В общем, продавщица из сельпо.

Я подала паспорт и билет.

- Проходите, 7 место, - сказала крашенная проводница.

- А почему у вас такой имидж?

- Какой?

- Как у продавщицы сельского магазина.

- Хамка.

- Я не хамка. Я делаю имидж политикам. Хотите, сделаю и вам. И вы из проводницы превратитесь в начальницу.

Она ничего не ответила. Похоже, я не самая отчаянная хамка. Видимо она решила, что я просто чудачка. И в самом деле, зачем мне нужен ее имидж?

Вагон был чистым. Потому что поезд формировался на этой станции. Но я по привычке достала тряпку и протерла нижнюю полку. Тяжелые сумки, которыми я собрала всю грязь на вокзале, поставила под свою полку. Соседей пока не было. Я мечтала, чтобы до моей станции ко мне не подсадили попутчиков. Чтобы меня никто не отвлекал от мыслей, которые за время поездки я буду неоднократно прокручивать в голове. Но сначала я больше думала не о Забо, а о… Полководцеве. Бессовестный! Влетел на час в мою жизнь и перевернул ее с ног на голову. А вообще, кому это нужен в Америке какой-то Полководцев? Что там, своих профессионалов не хватает?

Я смотрела на белый пластик стола, на выцарапанное на нем имя "Витюха", и сразу подумала, что Полководцева я бы никогда Витюхой не назвала, потому что он Витек, и все тут. А Витюха – это что-то такое новорусское, как Вован или Колян… Сейчас поди ж ты, летит в самолете и посылает меня подальше, такую "гордую и неприступную". Я люблю эту фразу, "гордая и неприступная". Ее произносила Дина Корзун, когда играла Яю в "Стране глухих". Я далеко не глухая. Но было бы хорошо иногда не слышать чего-либо. Если бы я была глухой, я бы не услышала тех интонаций и тех слов Полководцева. И, наверное, так бы не растрогалась…

… Вагон покачивало из стороны в сторону. За окнами зеленой полосой мелькал березовый лес. Глазам всегда больно смотреть на это мелькание, поэтому я, не выдержав, пошла к моей проводнице за чаем.

- Девушка, - я к вам, - пробирался ко мне с пакетом, (где лежал явно голубой брючный костюм) мой знакомый торгаш. Мы с ним чуть не столкнулись в узком проходе.

- Проходите, проходите, - сказала я ему, - сейчас посидим, почаевничаем.

У моей проводницы глаза сияли каким-то невиданным счастьем. Мне казалось, что это от надежды, переданной мною. Она будет верить, надеяться, действовать, и превратится из проводницы в начальницу. Как по велению волшебной палочки. Главное – поверить в себя. И – станешь. Как я сегодня: поверила, что у меня все получится с экзаменом и… получилось.

…Мой торгаш устремился ко мне навстречу, когда я подходила к своему купе с двумя стаканами чая. Подстаканники были горячими. И торгаш подхватил один, сплеснув мне на ботинок кипяток.
Мы сели друг против друга. Он взял инициативу в свои руки: положил мне два кусочка сахара, а себе три. Я не стала возражать. Я даже улыбнулась, когда он с нежностью стал размешивать сахар поочередно в двух стаканах одной ложкой. Он, видимо, волновался, потому что выронил ложку на стол, как раз на "Витюху".

- А я вам принес костюм. Вам, правда, надо? Вы не пошутили? Примерьте. А у вас, правда, свадьба?! – он задал СРАЗУ много вопросов. Как неопытный журналист. Но, что самое обидное, интервьюируемый всегда отвечает только на последний.

- Да, у меня правда свадьба, - я взяла костюм и направилась примерять его в купе к проводнице.

Мой новый знакомый попал в самую точку. Костюм был сшит точь-в-точь на меня. Брюки были свободными, почти воздушными, нежно-голубого цвета. Мне казалось, что я голая. Без трусов. Их на мне практически и не было. Люблю стринги. Это очень хорошо, что под брюками не выделяются никакие швы. Пиджак был короткий. В общем, я представила себя очень даже прихорошенькой сексуальненькой невестой… Я и спрашивать Забо не буду, нравится ему такой наряд или нет. Не понравится, пусть найдет себе другую даму, которая наденет белое платье, а все вокруг будут ходить и ахать. Фу! Главное, что за мной никто не будет нести длинный шлейф, и его не будут держать за кончик милые детки-ангелочки. Помню, я тоже когда-то была ангелочком и тоже когда-то держала платье одной невесты, только потом мне же за это попало, потому что на белом материале остались пятна от моих грязных рук!

- Те очень идет, - заглянула в чуть приоткрытую дверь проводница Сима.

- Это мой свадебный наряд, - сказала я, и меня чуть не стошнило. Мне вдруг показалось, что о своей свадьбе я уже рассказала всему миру. А кого это, собственно, волнует? В день во всем мире женятся десятки молодых людей…

- Те идет, - второй раз утвердительно так произнесла проводница. Если бы даже не шло, она бы все равно сказала "хорошо", потому что человек, который делает имидж политикам, на себя что попало не надет. Она не знала, что это - ЧТО ПОПАЛО…

- Ваш подарок мне подошел, - я благодарила торгаша Петра от души. Среди моего окружения вообще нет Петров. Петр Первый – он и есть первый, а этот будут Второй. Наверное, никому не впадлу быть вторым после Государя.

Я сказала все то хорошее, что думала о нем. Человеку как раз не хватало этих комплементов. Может быть, ему их уже сто лет никто не делал… У Петра не закрывался рот. Я слушала, но мне было неинтересно. Зачем загружать память, когда у меня столько своих проблем. Я не воспринимаю изливание мужских душ. Пусть мужики пьют в своей компании пиво и хоть заизлеваются.

Интересно, а что пьет Полко? Если ЗДЕСЬ водку, то ТАМ начнет хлестать виски? Со льдом ли? Без ли? Или он вообще не пьет? Он бы, наверное, написал, пьет он или нет, но у него нет моего адреса. А из Америки почта идет долго. А-а, я же не догадалась дать ему мой электронный адрес. Интересно, а в чате он бывает? Хотя чатов – тысячи… Может он и "не ходит" на "Комсомольскую правду", как я…, может быть он в каком-нибудь "Юном натуралисте" сидит. О зверье своем говорит…?…

Полководце-е-е-в! Моя душа кричит! Я зову тебя сердцем! А Зобо? Чего-то не зову. Забо всегда при мне, он на других-то мамзелей никогда не смотрит. Сейчас будет стоять на перроне по стойке "смирно" и улыбаться, как дурачок. И Полко бы улыбался. Но…не как дурачок…

Я чувствовала несущиеся где-то вдалеке звуки. Народ резался в карты. Ел копченую курицу. Покупал газированную воду у проходящей из вагона-ресторана буфетчицы. А Петр смотрел в окно.

- Петя… - позвала я, не надеясь, что он повернется.

- Да вы меня и не слушаете совсем…

- Петя, я выбор делаю…

- Какой?

- Ехать ли мне к жениху?

- Ведь Вы его любите!

- Да…

- Тогда – ехать.

- Мне кажется, я начинаю любить другого…, посланного мне Богом СЕГОДНЯ.

- Лариса, вы ищите себе костюм на свадьбу и одновременно увлекаетесь первыми встречными. Вы несерьезны. Моя бабушка сказала бы, что вы – вертихвостка.

- А как же зов души?

- Договоритесь с ней и трубите в одну дуду. Че-ж во все-то? – Петя во мне разочаровался. Он уже был не рад, что подарил ТАКУЮ вещь вертихвостке. Петя захотел есть. Но у меня не было еды. И он ушел в свой вагон, попрощавшись со мной… до случайной встречи.

Вот и огни моего города. Моего любимого города. Сейчас Зобуля стоит и слушает, как объявляют Ларин поезд. Придет непременно с розами. Только вот он не подхватит меня и не начнет кружить. Ему тяжело. Лучше не рисковать. Сколько денег я трачу на него. Вернее – на лекарства для его печени. Он болеет. Или прикидывается. Я отдаю ему деньги – он покупает. А, может, не покупает вовсе, а использует по собственным нуждам. Я подозреваю… Как некрасиво… Но все равно, мы приедем ко мне домой и я начну гладить его по голове. Волосы у него, обычно, жирные, и белые. Это они от перхоти такие. Выводи ее – не выводи - не выводится. Я "Кысь" читала. Там старик один говорил: " Да если хочешь знать, у меня батя, бывало, голову почешет – с полведра перхоти натрясет". Когда я эти строчки перечитываю, сразу Забо вспоминаю…

- Вам нужен билет? – спросила Сима.

- Нет, можете выбросить.

- Вы так и не сделали мне имидж начальницы…

- А почему вы не настояли?

- Потому что вы плакали.

- Я???!!!

- Да, вы…

Я думала о Забо, о Полко, и плакала. Думала так долго, что слезы успели и выступить, и высохнуть…

Сима начала открывать дверь. Старую скрипучую дверь вагона советских времен. Мы любезно распрощались. Я спрыгнула с вагонной ступеньки и… не увидела Забо. Было пусто. Поезд тронулся через две минуты, а Забо так и не появился. Печень! Он в больнице с приступом! Нельзя оставить… Как маленький ребенок…

Я ловлю такси и несусь домой. Распахиваю дверь. Влетаю. Хватаю телефон. Роняю телефон. Пережидаю длинные гудки…

- Да! – это был Забо, а фоном шла музыка.

- Я приехала. У тебя все в порядке? - кусая губы, я старалась не разрыдаться.

- Да. Все в порядке. Потому что… свадьбы не будет.

Шурик в гайдаевской "Кавказской пленнице" тоже говорил, что "свадьбы не будет". Но он говорил, чтобы спасти невесту. А Забо так сказал, чтобы уйти от невесты.

- Я что для тебя, Забо? Для одного моего знакомого Я – Главнее Главного. А для тебя я, случайно, не главнее всего в N-ной степени?

- Ты же всегда математику плохо знала. С чего ты вдруг про степень? Теперь – не главнее.

Раздались гудки. Это я повесила трубку. Все. Больше никогда не наберу ЕГО номер телефона. И не скажу ему при встрече ничего, кроме "здрасте". С врагами нужно здороваться. Забо, как "дядя Виталя", для которого тетя Маруся, то бишь – я, ничего не жалела, а он взял все "обоссал и обосрал"…А, может, он почувствовал, что я сильнее его? Сильнее в личностном плане. А он не состоялся… А с Полко мы на равных. По делам. По мировоззрению…

Я ОСТАЛАСЬ ОДНА. Я потеряла за один день сразу двоих. Я осталась вновь в роли туалетной бумажки, отказавшись от большого облака любви. Облака дальнего следования. Это всегда так: получаешь в одном – убывает в другом. Вот он, минус, к которому я не была готова…Минус, который дал понять, что любви нет…
Скоро выборы. Я отвлекусь от всех своих проблем. Буду пиарить из-за денег и в свое удовольствие одновременно. Я сама куплю билет на самолет и улечу к Витьке в Америку. Америка большая, а Витька там один такой. Значит, я его найду очень быстро. У-у-у… Нет, не полечу. Пусть себе работает. А на выпускном я его огорошу. Не представляю, что с ним будет от радости…

 

Прошло 3 месяца.

 

- Еще как-то проходите, всем надо ехать, - толкала я в спину добра молодца, чтобы именно на этом автобусе быстрее домчать до университета. Чтобы быстрее раздеться. Сдать вещи в гардероб. Чтобы не забегать в кафе к Мише и к нашему методисту Вере. Чтоб только глянуть в расписание и рвануть в нужную аудиторию… А там – увидеть всех наших. Счастливых, преддипломных….

Универ!!! Ура!!! Я быстро раздеваюсь. Сдаю без очереди вещи в гардероб. Мчусь на родной этаж. Подбегаю к расписанию…

- Мусина! Привет! – это Машка Архипова.

- А наши в какой?

- В 421. Тебе сейчас сразу денежки выложить придется…

Я не слушаю Машку. Вот она, моя 421. А ТАМ ВИТЬКА. А наши, как всегда, "грузят" его одуванчиками.

…Наши, как не наши. Не готовы дипломы, что ли? Все понятно… Вижу только Сашу Пухина, а Витьку не могу найти среди толпы.

- МУ-СИ-НА! ПОЛ-КО-ВОД-ЦЕВ ПО-ГИБ!!! – крикнул Пухин.

Как погиб? Что значит – погиб? Где он мог погибнуть? Его змея, что ли, укусила? Но она не могла его укусить, ведь он друг всех Главных существ!!!!

Саша Пухин меня прижал к себе и, шепча в самое ухо, тихо-тихо повторял: "Лариса…. Он не долетел до Америки… Самолет, Ларка, разбился… Вот и нас это коснулось… Лара… Значит, он и не должен был лететь… Значит он должен был остаться в России. Остаться с тобой!!! Он так…он так мечтал об этом…".

Он плакал, прислонившись ко мне близко-близко, и вся моя шея была мокрая. И уши были мокрые. А он все что-то шептал и шептал…

Я теперь поняла, почему Полко так быстро убежал от меня, потому что он почувствовал… СМЕРТЬ… И оставил меня с непутевым Забо. Он подумал: "Пусть лучше с Забо, чем со мной. Нигде не существующим…"…

Я для него была Главнее Главного. И останусь Главной. Полководцев… ты поторопился. Я так и не отчистила тебе грязь на штанах… Какое это счастье быть для кого-то Главным… И ТАМ тоже он будет любить меня…И ТАМ ГДЕ-ТО я буду Главной….

 

Я – потерянное поколение. Но "потерянное" не в плане войны, а в плане любви. Я попала между черной и белой полосами в серый промежуток, и топчусь на месте. Познала две души - Ангела и Черта, а теперь не нужна никому… Этого и следовало ожидать. Полководцев талантлив, а с талантливыми природа так и поступает. Вот Забо мой будет жить долго. Он никому ничего хорошего не делает. Богушке с такими некогда возиться…

Что же теперь Главнее Главного?

Лариса посмотрела на себя. На ней был голубой брючный костюм. Он не подошел для свадебного торжества, но пригодился, получается, для скорби. Она вновь оценивающе взглянула на себя и ей стало стыдно за свой костюм… За прозрачность материала… До глубины души стыдно… Впервые до глубины души.

 

Остановка. Автобус. Дорога в деревню Большаковка. Когда-то Лара была там с очередным политиком, который пожертвовал женскому монастырю сколько-то тысяч долларов… Лариса смотрела из окна на людей. На трамваи. На афиши, кричащие о гастролях Пугачевой… А потом какая-то песня закружилась в голове. Это всегда так, когда нужно плакать, начинается истерика, и рыдания переходят в песни. Всю дорогу про две далекие звезды пела… счастливая Ларка Мусина.